Глава 6. Гавань Дона Педро

Глава 6. Гавань Дона Педро

Улица, где располагалась заводская общага, находилась почти на окраине города, между школьным стадиончиком и старой котельной. Это была даже не улица – скорее, переулок, вдоль которого тянулись два ряда старых, похожих друг на друга, металлических гаражей с ржавеющими крышами. Я сразу же окрестил её «Улицей Ржавых Гаражей».

В центре общаговского двора рос огромных размеров орех. Под ним, развалившись на скамейке и закинув ноги на стол, сидел небритый мужик в тельняшке. На вид ему было около тридцати пяти. Он курил, глубоко затягиваясь и виртуозно выпуская в небо красивые дымные кольца.

Я вежливо поздоровался. Скользнув по мне длинным безразличным взглядом, мужик не ответил, продолжая дымить. «Хам какой-то», – подумал я, проходя мимо. Ксюха говорила, что Переславль – большая деревня и здесь принято здороваться даже с незнакомыми людьми. У входа в двухэтажное здание с надписью «Гуртожиток №1» стоял ГАЗ-69 камуфляжной армейской раскраски.

Я сунул ордер вахтёрше и огляделся. Ничего особенного – типовая семейная общага, которых в своей жизни я успел повидать немало. Во времена моей бурной студенческой юности, когда мы с Никитосом ездили к морю, нам довелось ночевать в женском общежитии, под которое была переоборудована бывшая одесская синагога. Вот это была экзотика!

– А ключ от вашей комнаты у Мичмана, – сообщила старенькая вахтёрша, кивнув в окно на хама в тельняшке.

«Нормальный ход…» – подумал я. Пришлось возвращаться на улицу. Мичман уже докурил свою сигарету и лениво жмурясь, смотрел на солнышко, пробивающееся сквозь густую листву.

– Мне нужен ключ от одиннадцатой комнаты. – Я решил второй раз не здороваться и обойтись без лишних предисловий.

– На фига? – приподнял брови Мичман.

– Как это на фига? Меня поселили в вашу комнату.

– Ордер есть?

Я молча сунул ему бумажку.

– Музыкант? – Он даже не заглянул в ордер. Его взгляд был прикован к зачехлённой гитаре.

– Нет, связист.

– Ясно. Вместо Зайца? Ну, раз сосед – дуй за пляшкой, будем знакомиться.

Он уставился мне в глаза в ожидании моей реакции. Мысленно поблагодарив Корнета за ценный совет, я молча извлёк из сумки бутылку водки и поставил её на стол. Мичман одобрительно крякнул и поднялся.

– Григорий Панченко, можно просто Мичман. – Он протянул руку и широко улыбнулся, блеснув золотой коронкой на верхнем резце. – А тебя как звать-величать?

– Полуэкт Ковалёв, можно просто Пол, – сдержанно ответил я, пожимая его сухую ладонь.

– Нет, нельзя, – неожиданно заявил он. – Будешь просто Маккартни! – Он заржал, да так заразительно, что я тоже улыбнулся, вспомнив поговорку про коня и зубы.

– Что за шум, а драки нет? – Опираясь на костыли, к нам приближался тучный толстяк запенсионного возраста. Он доброжелательно усмехался, поглядывая то на нас, то себе под ноги.

– Здоров, дядь Лёш! – обрадовался Мичман. – Третьим будешь. Знакомься, это наш новый сосед проставляется.

– Новый сосед? Как зовут?

– Пол Маккартни, – оскалился Мичман, не дав мне даже открыть рот. Толстяк прихромал к столу.

– Английский шпион? – добродушно улыбнулся он.

– А это ты сам определяй. Знакомься, Маккартни, это наш дорогой дядя Лёша по прозвищу Чекист, – уважительно представил подошедшего незнакомца Мичман. – Бывший смершевец. Ему шпионы и диверсанты и по сей день мерещаться.

– Не мерещатся, Мичман. Они сейчас везде, – вздохнул дядя Лёша. – Возьми любого нынешнего дерьмократа – либо шпион, либо диверсант. Либо дурак – таких тоже немало.

– Это ты верно заметил, Чекист. Я знаешь, что по этому поводу думаю? Есть одна особая категория граждан, она называется просто: «говнюки». Их не так уж и много, но, когда происходят всяческие изменения – я их называю какаклизмами – они прямо прут изо всех щелей.

– Ладно, рассосётся. Я за помощью, Мичман. Можешь отбуксировать мой драндулет к вам в транспортный? Твой «джип», надеюсь, на ходу?

– На ходу. А что случилось с Запорожцем?

– Я из него движок вытряхнул, перебрал в гараже. А перед тем, как ставить обратно, хочу перекрасить кузов. Я с Лукичём договорился, он в выходные обещал в термокамеру загнать.

– Хочешь цвет как у меня?

– Шутишь? Запор цвета хаки – это даже не смешно. С меня магарыч и закусь.

– Об чём речь? Я и без магарыча, ты же знаешь. – Мичман с готовностью поднялся. – Прямо сейчас и оттарабаню. А закусь на обратном пути купим. Так, Маккартни, – он повернулся ко мне, – держи ключ, располагайся. Твоя койка справа. Пляшку свою сунь в морозилку, пусть пока остывает.

– А где ваш юный Корнет, – поинтересовался дядя Лёша.

– А бес его знает. Совсем от рук отбился. Корнет – это третий чувак в нашем кубрике, – пояснил мне Мичман. – Вернётся этот деятель – накрывайте стол прямо тут под орехом. Устроим сегодня пир горой. Вопросы есть?

Я пожал плечами.

– У меня есть, – неожиданно сказал дядя Лёша. – А ты, Мичман, стало быть, первый?

– Шо первый? – не сразу сообразил Мичман. – А-а! Ну да, так исторически сложилось, дядь Лёш. Не придирайся к словам. Или ты на что-то намекаешь?

– Да я не намекаю, Мичман. Я прямо говорю: какакаклизмы, как правило, происходят незаметно, и тут очень важно самому не сбиться со счёта.

– Да? Ну ладно, разберёмся в процессе… Погнали, дядь Лёш!

 

В комнате №11, похоже, никогда не проветривалось. Чтобы побыстрей избавиться от холостяцкой затхлости, я первым делом оттянул шпингалеты и попытался распахнуть окно. Полностью мне этого сделать не удалось – открыть оконные створки помешала яблоня, раскинувшая ветки рядом. Но зато прямо из комнаты я смог дотянуться до яблока, что я и сделал незамедлительно. Жуя ароматную антоновку, я стал осматривать своё новое жилище.

Обычная общаговская обстановка «на троих»: трёхстворчатый шкаф, три тумбочки, три кровати. Над одной из кроватей к стене был приколот чёрный флаг с готической надписью: «Дон Педро сам отыщет гавань», рядом с которым болтался красный вымпел «Победителю соцсоревнования». Над другой кроватью висели боксёрские перчатки и лист бумаги с чертёжной рамкой, на котором фломастером было написано: «Чистота в комнате прямо пропорциональна совести её обитателей».

Над кроватью справа, которая, судя по всему была моей, висело несколько книжных полок с журналами и спортивными кубками. На нижней полке стоял крохотный переносной телевизор «Шилялис», а на самой верхней – большая модель бригантины с алыми парусами.

Сунув бутылку водки в морозильник, я улёгся на своей кровати с томиком Булгакова, который зацепил тут же на полке.

Первым прибыл Корнет.

– Ну, как ты тут освоился? – весело спросил он, заглядывая в комнату. – С Мичманом познакомился? Где он?

– Они с дядей Лёшей потащили на покраску его Запорожец. Скоро должны вернуться. Нам с тобой велено накрывать стол под орехом. Водку я убрал охлаждаться, – доложил я, поднимаясь со своего лежбища.

– Чёрт… Я совсем забыл предупредить тебя насчёт закуски – в нашем холодильнике мышь повесилась. Хотя… – он заглянул в овощной ящик, – парочка огурцов-помидоров всё-таки завалялась. Сейчас переоденусь, накрошим салатик. И как тебе Мичман? Нашли общий язык?

– Да мы с ним толком и не пообщались. Правда, он уже успел меня окрестить Маккартни, – усмехнулся я, перекладывая гитару с кровати Корнета на свою.

– Серьёзно? – рассмеялся он, натягивая старенькие джинсы. – Ну всё. Считай, что прилипло. Я с его лёгкой руки моментально стал Корнетом. Моя фамилия – Оболенский, но её уже никто и не помнит.

– Ясно теперь, – усмехнулся я. – Судя по всему, он служил на флоте? Любит командовать?

– Ага, служил. Его послушать – так чуть ли не командиром на военном крейсере. Командир по всем повадкам. Но если честно и откровенно – организовать народ он умеет. Яхт-клуб «Парус», например, можно смело назвать его детищем. Хотя и считается, что организовали его все Петровичи.

– А их что, много, Петровичей-то? – удивился я.

– Трое. Видел фото в рамке? – Он кивнул на стену.

Я присмотрелся. На чёрно-белой фотографии, висевшей рядом с флагом, двое молодых парней, дурачась и поджимая ноги, болтались на шее у третьего, широко улыбающегося великана.

– Насколько я понимаю, это Мичман, это Бородай… А этот длинный удав кто?

– А это третий Петрович. Начальник нашего сборочного цеха. Точно, удав. Длинный –  без двух сантиметров два метра – и спокойный, как удав. Вовчук его фамилия, а прозвище – Малыш.

– А прозвище, как я понимаю, придумал ему Мичман?

– Наверняка, – улыбнулся Корнет. – Хотя я точно не знаю. Меня в то время здесь, в Переславле ещё и в помине не было. Тогда «Точприбор» ещё только начинал строиться. Мичман сразу после флотской службы перебрался сюда. А двое других Петровичей уже работали на «Точприборе». Или чуть позже распределились после своих институтов и приехали сюда со своими семьями. Точно не знаю. Но факт есть факт: это именно Мичман заразил их, Петровичей, морской болезнью. На фото они после победы на республиканской регате. С неё всё, собственно говоря, и началось…

Корнет притащил овощи, и мы принялись крошить салат.

– Так вот… – продолжал он, – узнали как-то Петровичи, что на Днепре собираются проводить парусную регату и прямым ходом направились к нашему заводскому начальству. Так, мол и так, говорят, хотим участвовать в республиканских соревнованиях. Начальство покумекало: а почему бы нет? Заводской престиж, командный дух, пример подрастающему поколению и всё такое. В те времена, говорят, денег на оборонку не жалели, но начальство чего-то там между собой не согласовало и стало, как обычно, тянуть резину. Соревнования уже на носу, а спортивного судна нет. Мичман тогда всех на уши поднял… Короче, не дожидаясь, пока руководство разродиться, Петровичи решили действовать самостоятельно. Сбросились деньгами, кто сколько сможет, и сколотили что-то наподобие акционерного общества. И практически своими собственными руками соорудили «Дона Педро». Видел на заднем плане парусник? Правда, он тогда ещё назывался по-простому: «ППП».

– Солидная посудина… Насколько я понимаю, это катамаран? – поинтересовался я, ещё раз внимательно рассматривая фотографию.

– Да. Бородай всё рассчитал и начертил, а Мичман с Малышом сварили и покрасили. Дядя Лёша помогал. Он хоть и инвалид, но рукастый. Кулибин местного значения… Короче говоря, успели они вовремя подать заявку на участие в регате. И победили! Прославились тогда три богатыря на всю Украину. И по телеку их показывали, и в газетах про них писали. Они даже к черноморской регате готовились…

В этот момент дверь распахнулась, и в комнату ввалился Мичман.

– Все в сборе? А почему стол до сих пор не накрыт? – спросил он, метнув строгий взгляд в сторону Корнета.

– Потому что не успели. Я только приехал из «Паруса», оттарабанили туда с Палычем мачту… – стал оправдываться тот.

– А-а-а, ясно. То-то я думаю: где это тебя черти носят? Познакомились? Рассказал Маккартни про наш яхт-клуб? – Мичман загремел пивными бутылками, выставляя их из сумки в холодильник.

– Только начал. Рассказал, как вы первое место взяли на «Доне Педро». А куда это ты так плотно затарился?

– Как это куда? На вечер. Или ты опять куда-то намылился?

– Да я вообще-то на танцы собирался…

– Отбой сегодня с танцами. Успеешь. Я завтра уезжаю в Подлипное – танцуйте хоть до упаду.

– Как в Подлипное? А как же закрытие сезона? Мы ведь на выходные договаривались… Забыл? – Корнет растерянно смотрел на Мичмана.

– Не забыл. Так надо, братишка. Без меня сезон закроете. Тем более, что я давно к матери собирался. Маккартни, у тебя, надеюсь, никаких планов на выходные нет? – Мичман вопросительно уставился на меня. Я неопределённо пожал плечами.

– Ещё не решил. Поглядим…

– Ну гляди. Значит так, Корнет. Тащи салат на улицу. И помоги там дяде Лёше организовать закусон…

Корнет без лишних разговоров отправился во двор доделывать салат.

– А ты, Маккартни, бери свою пляшку, стаканы в шкафу и…  и балалайку свою захвати. Будем песни петь на палубе.

Беспрекословный тон, которым Мичман направо и налево раздавал команды мне категорически не нравился, и я решил воспользоваться подходящим моментом, чтобы сразу, без посторонних, расставить все точки над i. Вытащив запотевшую бутылку из морозилки, я как бы между прочим поинтересовался:

– Корнет сказал, что ты служил на военном крейсере.  Мичман – звание или просто прозвище?

– Прозвище, – расплылся в улыбке Мичман. – До мичмана я так и не дослужился, хотя задумка остаться на флоте была. Не сложилось, короче. А кликуха ко мне прилипла после того, как я одного мудака – иначе не назовёшь – прямым ударом в челюсть отправил за борт. Было за что. Меня братва стала называть мичманом Паниным, как в том кинофильме, знаешь, где в главной роли молодой Штирлиц. Моя фамилия Панченко… Вот. С тех пор я и стал Мичманом.

– Да ты крутой! – сказал я без тени иронии, уважительно.

– Крутой, не крутой, но всяких мудаков на дух не переношу.

– Значит, ты за справедливость?

– А ты что-то имеешь против? – насторожился Мичман. Я усмехнулся.

– Боже упаси. Я тоже за справедливость. Только я хочу сразу предупредить. Что такое традиции я понимаю и нарушать их не собираюсь. Я сегодня проставляюсь, как положено, и пью, как положено, три рюмки. И всё. И не нужно меня заставлять, уговаривать. Я тоже этого не люблю. Договорились?

Мичман смотрел на меня, раскрыв от удивления рот. Он был явно не готов к такому повороту.

– Договорились… Только почему ты решил?.. Из-за Корнета? Так он же молодой… Слышь, Маккартни, а ты, часом, не на флоте служил?

– Нет, в казахских степях. Связист я. И в дождь, как говорится, и в грязь… Только не в этом дело. Просто я считаю, что подавлять волю человека нельзя. Недопустимо это, особенно, если ты стремишься к справедливости. Ты уж извини, что я так вот сразу…

– Да ладно, чего там… Держи краба, Маккартни. – Мы второй раз за день обменялись рукопожатием. – А сам родом откуда? Не из Одессы?

– Нет, из Питера. А корни украинские. Мой отец, кстати, родом из этих мест…

– Жив?

– Нет. Мои родители давно уже умерли…

– И мой батя умер. Вот и готов первый тост, – усмехнулся Мичман. – Ладно, пошли, накатим. И гитару свою захвати. По-любому нужно будет и спеть, и выпить за тех, кто в море.

 

Вечерело. На спортивной площадке за школьным забором звонкоголосая стайка пацанов пинала футбольный мяч. Из распахнутых окон двухэтажки доносились звуки семейного общежития и пахло варёной кукурузой.

– Так я не пойму, Маккартни, ты из Питера или из Ленинграда? – Мичман разными способами пытался развести меня на разговор о происходящих в стране изменениях, но я старался увильнуть от нетрезвых политических дискуссий.

– Родился в Ленинграде, но неожиданно оказался в Санкт-Петербурге. Вообще-то я из Китежа сюда приехал. Ты бывал в Китеже? – попытался я сменить тему.

– Бывал, канешна. Где я только не бывал, братишка. Весь Союз исколесил, пока ваш Горби его не развалил. – Он меня явно провоцировал, но я решил не поддаваться.

– Он такой же наш, как и ваш. И никто ничего ещё не развалил. Подумаешь, название поменяли: был Союз, а стало Содружество. Насколько я понимаю, катамаран в яхт-клубе «Парус», который вы собрали собственными руками, раньше назывался «ППП» а теперь «Дон Педро». Это что-то принципиально изменило?

– Ну, не скажи, Маккартни, – усмехнулся Мичман. Он достал пачку сигарет и, откинувшись на спинку скамейки, закурил. – От названия много чего зависит. Как вы лодку назовёте, так она и поплывёт. Да, дядь Лёш? – Он подмигнул слегка захмелевшему пенсионеру. Тот тоже вытащил сигарету, прикурил и усмехнулся.

– Да уж. А ещё говорят: послушай женщину и сделай наоборот. Корнет, ты знаешь эту байку?

– Какую байку? – Глазки Корнета заблестели, как вчера после его посиделок с Бородаем в привокзальной стекляшке.

– Венерическую, – заржал Мичман. – Вряд ли он её знает. Ну а Маккартни и подавно. – Выпустив вверх пару аккуратных дымных колец, он начал рассказ: – Когда мы делали катамаран, мы особо не задумывались над его названием. Нам тогда было важно успеть к началу регаты. Это уже потом, когда мы взяли главный приз – ты, наверное, видел бригантину с алыми парусами, – журналисты стали придумывать всякие красивые заголовки. «Три Петровича», «три богатыря»… А когда дело дошло до Одесской регаты, приплели туда и Черномора. Короче, изощрялись, кто как мог. А каких только флагов не было! От серпа с молотом до весёлого Роджера. Я придумал свой, холостяцкий. Видел, наверное?

– «Дон Педро сам отыщет гавань»? Выходит, ты не Мичман, а Дон Педро?

– Нет. Не будем путать грешное с праведным. Я – Мичман. И точка. Но у моих друзей есть жёны, и с этим нужно считаться. Они совершенно разные, хотя и подруги. Одна, кстати, – твоя землячка, из Выборга. А вторая – москвичка. Мадам Вовчук-Вышинская, супруга нашего Малыша. Она дама культурная, с претензиями. Простое название катамарана «ППП» она сразу забраковала. Парусник, говорит, должен называться красивым ёмким словом. Желательно, со смыслом. Это именно она придумала название: «Трип». По-английски это значит путешествие.

– Ну и что? – удивился я. – Нормальное, по-моему, название. Действительно с двойным смыслом.

– Оказалось, что с тройным, – заржал Мичман. Выпустив дым в сторону, он по-дружески меня приобнял. – Понимаешь, Маккартни. В нашем захолустье с английским малёха проблемы. Люди у нас простые, английской грамоте обучены далеко не все. Но языкастые – только держись. За словом в карман не полезут. Почему-то невзлюбил народ жену Малыша, хотя дама она – сам увидишь – приятная во всех отношениях. Однажды кто-то из местных аборигенов обмолвился: дескать, видел вчера ту маленькую москальку, которая с самым длинным «трипером» ходит…

Дядя Лёша усмехнулся, а Корнет, дымящий с ними за компанию, едва не поперхнулся.

– Не слышал этой истории, – признался он, вытирая слёзы. – Представляю реакцию Малыша.

– Да… С тех пор мы решили не мудрить, и приняли мой вариант. Ладно, Маккартни, доставай свою балалайку. У тебя даже чехол какой-то особый.

Мой гитарный чехол действительно выглядел очень стильно: раскроенный из старой брезентовой палатки, с модными трафаретными нашлёпками – он создавал впечатление неординарности. Как минимум, музыканта. Я извлёк из него кремону.

– Ах ты ж, грёбаная лодка! – восторженно воскликнул Мичман. Бережно, словно грудного младенца, он взял гитару. – Надо же! Никогда не играл на двенадцатиструнке. –  Рассмотрев её со всех сторон, он взял несколько аккордов и с видом знатока прислушался к звучанию. – Вещара! – резюмировал он.

Ударив по струнам, он неожиданно приятным хрипловатым баритоном и, почти не фальшивя, затянул «Let It Be». Ужасное произношение кромсало слух и вызывало невольную улыбку, которую я старался сдержать, переключив своё внимание на ребятню, слетевшуюся на звуки необычной гитары.

– Ну ты, Мичман, даёшь! ВИА «Крыла» отдыхают! – восторженно воскликнул Корнет, когда стих последний аккорд. – Я даже не подозревал, что ты так здорово играешь.

– Ты много чего не подозреваешь, Корнет. Я в своё время бренчал в ансамбле. Ещё в школе. Но эта гитара воистину волшебная. Сама играет, зараза.

Я мысленно усмехнулся. Мичман был недалёк от истины: гитара была самая что ни на есть волшебная. Двенадцатиструнную кремону, точную копию гитары Фагота, которую я десять лет назад буквально выклянчил у Михалыча, можно было смело назвать произведением магического искусства.

– Но ты и поёшь классно! Да ещё и по-английски!

– И это несмотря на то, что в школе я учил немецкий! У меня была цельная тетрадь с битловскими песнями. Собственноручно переписывал с магнитофона русскими буквами. – Мичман был очень доволен произведённым эффектом. Возвращая мне гитару, он сказал: – Офигительный инструмент, Маккартни! Ещё один тебе зачёт. – Оказывается, я сегодня сдавал ему экзамен. – Забацай что-нибудь новенькое. Только не попсу. Попсу не перевариваю.

– Новенькое? Ну, слушай:

Осенняя буря шутя разметала
Все то, что душило нас пыльною ночью,
Все то, что играло, давило, мерцало,
Осиновым ветром разорвано в клочья…

Мичману песня «со смыслом» очень понравилась.

– Перепишешь потом слова. Как там: осенняя осень… уходят поэты… Шикарная песня. Слышь, Маккартни… В этот раз не получится, но в следующий… Поехали со мной в Подлипное? А? Как-нибудь на выходные вырвемся. Тут недалеко, если по прямой.

Я даже немного растерялся от такого неожиданного предложения.

– А Юрка?

– Так и его возьмём. Пусть матушку развлекает, а мы с тобой пройдём дуэтом по селу. Найдём тебе хохлушку побойчее, и всё такое…

Я взглянул на часы.

– Сердечно благодарю за приглашение. Нужно подумать. Так, мужики, извините, но мне пора…

– Куда это? – подозрительно спросил Мичман. Ответ у меня уже был заготовлен.

– Обещал заглянуть к родственникам. По отцовской линии. – Я протянул ему кремону. – Ты хотел спеть за тех, кто в море.

– Свистишь, небось, Маккартни? – Принимая гитару, Мичман недоверчиво взглянул мне в глаза. – Нашёл уже, небось, местную Йоко Ону?

– На всякий случай, Мичман, Йоко Она – жена Леннона. А жену Маккартни зовут Линдой, – улыбнувшись, заметил я.

– Да? А ты думаешь, я не знал? Это такая проверка, братишка, – Мичман блеснул золотым зубом.

– Ты что, мне устроил проверку по полной? – не удержался я.

– Я? Боже упаси. Гуляй себе на здоровье. Ночевать вернёшься? – Он взял хитрый аккорд и с удовольствием прислушался.

– Обещать не буду.

– Дело молодое… Слышь, Маккартни… –  Мичман немного замялся. Я уже вылез из-за стола и прощался с дядей Лёшей и внезапно погрустневшим Корнетом. – Дай мне свою двенадцатиструночку в Подлипное на выходные, а? Такой гитары там сроду не видели…

– Забирай, конечно! – не задумываясь ответил я. В тот момент я даже не подозревал, что свою кремону, этот шедевр многомерной М-волновой материализации, я вижу в последний раз…

 

54321
(1 vote. Average 5 of 5)

Отставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован.