Глава 3. Открытое небо

Глава 3. Открытое небо

27 августа 1992, четверг

С наслаждением вдыхая свежий утренний воздух и перепрыгивая через образовавшиеся после ночного дождя лужи, я бодро вышагивал по утреннему Переславлю. Я радовался, словно ребёнок и никак не мог понять причину этой безудержной радости. Вероятней всего, моё отличное настроение было предвестником хорошего начала нового периода моей жизни, который я намеревался провести здесь, в этом небольшом городке, неуловимо напоминающем мне Китеж. Когда, как не после дождичка в четверг начинать новою жизнь? Конечно, для полного обновления ощущений не мешало бы сбрить усы и постричься, но я решил отложить это дело на потом. Усы я аккуратненько подровнял, а длинные волосы, которые я начал отращивать после армии, собрал в тугой хвост, предусмотрительно убрав его под бейсболку.

Дойдя до центральной площади, я остановился, чтобы сориентироваться. Вот гастроном, рядом с которым расхаживает молодой человек в панаме. Именно у него, если верить словам одного из моих новых приятелей, при необходимости следует менять рубли на купоны. Вот небольшая церквушка, рядом с которой находится водопроводная колонка. Если я вчера правильно запомнил маршрут, дальше мне нужно было свернуть в какую-то неприметную улочку и спуститься к реке под названием Трубеж.

– Скажите, пожалуйста, – вежливо обратился я мужчине в выцветшей майке, растянутых трениках и тяжёлых кирзачах с отвёрнутыми голенищами. Он набирал воду в эмалированное ведро и грыз яблоко. – Мне сказали, что где-то здесь находится проход к музею. Как туда попасть?

Мужчина повернулся. Он был небрит и, похоже, не слишком приветлив. Осмотрев меня с ног до головы маленькими злыми глазками, он молча кивнул в сторону едва заметного прохода между двумя заборами.

Чувствуя на себе его тяжёлый взгляд, я поспешно нырнул в переулок и, ускорив шаг, спустился под гору.

Вдоль крутого берега Трубежа, извилистой речушки, петляющей между вековыми вязами, тянулась вереница скромных жилых домов, крытых серым шифером и крашеным железом. Противоположный берег был скрыт склонившимися к тёмной воде плакучими ивами. Посредине реки, на мелководье, шумно плескалась загорелая пацанва, наслаждаясь последними деньками летних каникул.

Перевалив по узкому деревянному мостику на другую сторону реки, я зашагал по тропинке, ведущей куда-то в луга. Успевшее уже подняться солнце начинало припекать. Я снял бейсболку и, запрокинув голову, подставил лицо свежему ветерку. В высоком небе носились ласточки. Пахло свежескошенной травой. Привязанная к металлическому стержню коза, увидев меня, жалобно заблеяла и испуганно бросилась в сторону. Мне всё больше нравился этот городок. Такой обмен шила на мыло меня пока совершенно устраивал.

Тропинка неожиданно упёрлась в просёлочную дорогу, вдоль которой выстроились похожие друг на друга огородики, разделённые тонкими рядами кукурузы. Я остановился, как витязь на перепутье, не зная куда свернуть, направо или налево?

На одном из участков я заметил человека. Вот кто мне поможет! Подойдя поближе, я рассмеялся. Хорошо, что я не успел заговорить с этим «человеком» – это было огородное пугало. Но не простое пугало, а настоящее произведение искусства.

Два набитых соломой мешка, закреплённых на шесте, были головой и туловищем страшилы. Туловище было облачено в старое драповое пальто с облезлым воротником, а на голове красовалась широкополая шляпа с круглой тульей. Лицо было сделано прямо-таки мастерски. Лоскутки голубой ткани, условно обозначающие глаза, были пристёганы толстыми чёрными нитками, имитирующими широко распахнутые ресницы. А вместо бровей из мешковины торчали два вороньих пера. Ни носа, ни губ на лице не было, но общей картины это не портило.

Любуясь этим шедевром народного творчества, я заметил пожилую женщину, возившуюся в глубине огорода. Она подвязывала марлей огромные подсолнухи. Чтобы привлечь её внимание, я кашлянул. Женщина оглянулась и, прикрывшись от яркого солнца рукой, стала пристально меня рассматривать.

– Доброе утро! – громко поздоровался я. Она подошла поближе. На вид ей было лет шестьдесят, а может и семьдесят.

– Тю, я думала, що це Галка, а це хлопець, та ще й з козацькими вусами.

Женщина либо лгала, либо откровенно насмехалась над моей внешностью. Я не мог походить ни на какую Галку. Я стоял к ней лицом, и даже мой хвост, который я больше не прятал под бейсболкой, она никак не могла заметить. Насчёт усов она точно иронизировала. Росли они у меня, конечно, безобразно и больше походили на щётку, чем на настоящие казацкие усы. Но всё же, некоторым они нравились.

– Чого тоби, сынку? – спросила женщина. Она продолжала рассматривать меня изучающе.

– Вот, заблудился. Где тут у вас музей? – Если бы я сформулировал вопрос немного иначе, например, спросил бы у неё так: «куда мне повернуть, чтобы добраться до музея, направо или налево?» – результат, думаю, был бы тот же. Женщине просто нужно было с кем-нибудь поговорить.

Наклонив голову чуть набок и прищурив глаз, словно прицеливаясь в невидимый прицел, она совершенно неожиданно выпустила в мою сторону целую обойму разнокалиберной информации, которую я едва успевал фильтровать.

Я понял, что музеев в городе, как блох на собаке. И что раньше люди с самого утра трудились, а не «тынялись по музеям». А если мне нужно пройти на завод, то так и нужно было говорить. А музей «Открытое небо», через который я должен выйти к заводу, сегодня закрыт, но туда можно попасть через дырку в заборе. Однако следует быть осторожным, потому, что музейщики предупреждали, что заведут сторожевую собаку. А если собака укусит, то нужно будет делать сорок уколов в живот. А уколов в аптеке сейчас нет, потому что все лекарства оттуда выгребли коммерсанты, которые не хотят работать, а только торгуют, обдирая при этом людей…

Она говорила, говорила, говорила, сама себе задавала вопросы, и сама же на них отвечала. Всё это было очень забавно и даже в некоторой степени полезно. Я чувствовал, как постепенно пропитываюсь энергетикой этой земли, где веками жили такие замечательные люди, как эта колоритная болтушка, где жили и мои предки, и на душе становилось ещё теплее и приятнее. Но мне нужно было идти дальше.

Улучив подходящий момент, я прервал её монолог

– Я поначалу ваше огородное чучело принял за живого человека. Как в фильме «Беспокойное хозяйство». Хорошо, что не заговорил с ним. Отличная работа, прямо произведение искусства, – весело сказал я, наивно полагая, что после этого комплимента, я имею право попрощаться. – Спасибо вам за консультацию. Пойду я, пожалуй… – Но не тут-то было.

– Шо, наравицця? – спросила женщина, прищурившись ещё хитрее. Я уже понял, что эту говорунью не слишком волнует мой ответ, поэтому благоразумно промолчал. – Це я нашу мадам Грицацуеву сварганила, прости Господи… – Она перекрестилась и выдала новую порцию абсолютно бессвязной, на первый взгляд, информации.

Мадам Грицацуевой она называла свою бывшую подругу юности, которая в своё время увела у неё жениха Федьку Прокторенка. Мадам его охмурила, cтала его женой, Прокторенчихой, а самого Федьку сжила со свету. Мне пришлось выслушать родословную не только самой Прокторенчихи, но и всего её семейства, вплоть до третьего поколения.

Я узнал, что начальник местной милиции, построивший «здоровенний будинок» своему сыну от первого брака, гуляет направо и налево с дочкой Прокторенчихи от второго брака. А сама Прокторенчиха, которая на первый взгляд кажется порядочной, на самом деле натуральная ведьма. И что Прокторенчиха брешет, что училась в театральной студии имени Александра Довженка. И что, когда в музее снимали кино, Прокторенчихе досталась роль не самая главная, потому что она хоть и умеет притворяться артисткой, но работает обычной сторожихой в музее, и её нужно было снимать в кинофильме «Вий» в роли старой ведьмы, летающей в ступе с метлой… А кино называлось не «Беспокойное хозяйство», а иначе, но название картины и фамилию артистки из Киева, которую в итоге взяли на главную роль, она забыла, потому что таблетки от памяти совсем не действуют. Но хорошие таблетки в аптеках скупили коммерсанты, которые… и так далее.

Словом, через полчаса я обладал предельно разобщённым набором сведений, связанных практически со всеми событиями, произошедшими в этом городе за последние несколько десятков лет. И самое примечательное: при любом раскладе всё сводилось к Прокторенчихе, плохим лекарствам и нерадивым коммерсантам.

Мне пришлось самому на минутку превратиться в артиста и разыграть небольшую сценку. Как бы невзначай я взглянул на часы. Театрально схватившись за голову и округлив глаза, я воскликнул, что опаздываю к назначенному времени. Вежливо, но очень быстро попрощавшись, я почти бегом направился в указанном ранее направлении.

 

Музей народной архитектуры с романтическим и жизнеутверждающим названием «Открытое небо» был одной из самых главных местных достопримечательностей. Он располагался на живописном холме неподалёку от Днепра и представлял собой старинное украинское село, наподобие гоголевского хутора близ Деканьки. Со всех сторон музей был окружён забором из старого обветшалого штакетника.

Дыру в заборе, о которой мне рассказала словоохотливая старушка, я нашёл сразу и, проникнув на территорию музея, внимательно осмотрелся. Никакими сторожевыми собаками, которыми она меня пугала, здесь и не пахло. Хуторок как будто вымер.

Я осмотрелся. Да, это было почти настоящий хутор, а вовсе не набор фанерных декораций для съёмок фильмов – именно такое мнение сложилось у меня после недавнего общения. Здесь было всё, необходимое для проживания хуторян: белоснежные хатки-мазанки, колодцы-журавли, деревянная церквушка и большая ветровая мельница, великаном возвышающаяся на берегу озерца, поросшего со всех сторон камышом. Не было в нём только одного – людей: ни жителей, ни сотрудников, ни посетителей.

Стоя на развилке трёх дорог, я соображал, по которой из них нужно двигаться дальше. Как бы сейчас пригодилась топографическая зазеркальная фоновка, о которой рассказывал Макс…

Я пошёл наугад по улице, посыпанной мелким гравием, заглядывая в огороды, где на аккуратных грядочках вперемешку лежали пышные оранжевые тыквы, длинные, худые кабачки и маленькие, напоминающие детские резиновые мячики, арбузы. Вдоль плетней, согнувшись, словно от непосильного горя, тянулись ряды спелых подсолнухов и шелестела на ветру кукуруза. Дойдя до новой развилки, я остановился. На этот раз моя интуиция, устало вздохнув, категорически отказалась направлять меня дальше.

Вдруг где-то сбоку за малиновыми зарослями хрустнула ветка и послышался чей-то приглушённый голос. Я уже хотел было зайти во двор, чтобы выяснить у людей правильный маршрут, но в этот момент с другой стороны улицы зазвучала музыка, и я решительно двинулся туда.

Еще одно промчалось лето.

И не решило ничего.

Но знаю я – на свете где-то

Есть ключ от сердца твоего…

Интересно-интересно, кто это тут слушает шлягер моей студенческой юности? Переступив через перелаз, я обошёл домик с маленькими окнами и оказался на просторном подворье. В тени под вишней стоял деревянный стол с двумя скамейками. На столе лежал учебник «Культурная антропология» и раскрытая тетрадь, придавленная сверху яблоком. Музыка раздавалась за бревенчатым сараюшкой, который находился рядом с колодцем-журавлём.

Выглянув из-за сарая, я увидел молоденькую девушку. Не замечая меня, она собирала граблями ботву и подпевала подвешенному на ветку яблони кассетнику.

На море-океане, на острове Буяне

Пусть даже он запрятан под камень Бел-Горюч

Однажды в море грозном найду я этот остров,

Найду я этот камень, найду я этот ключ… 

Девушка пела так старательно, что я не стал её смущать. Вернувшись обратно, я обошёл плетень со стороны улицы и дождался окончания песни.

– Здравствуйте, – громко сказал я, раздвинув вишнёвую поросль.

Она взглянула на меня, ничуть не смутившись.

– И вам не хворать. – Подойдя к яблоне, она клацнула кнопкой.

– Я тоже люблю «Ариэль», – сказал я.

– Это плёнка моего брата, – пояснила девушка. – Я другую музыку люблю, но больше слушать нечего. А вы что здесь делаете? – Она строго нахмурила бровки. – Музей сегодня закрыт.

– Я? Да я тут… – Я не знал, насколько серъёзно моё нарушение, но всё равно чувствовал себя провинившимся школьником. – Я тут случайно… мне сказали, что через музей можно пройти на завод… Я правильно иду?

Девушка улыбнулась.

– Всё ясно, значит вы лазутчик! Та вы не пугайтесь. – Заметив, как меняется моё лицо, она поспешила меня успокоить. – Я никому не скажу. То мы так говорим, когда кто-то через дырку залезает. В другой раз идите не так. За ставком – направо. Там есть другая дорога, прямая. – Слушая её очаровательное гэканье, я не смог сдержать улыбку. – Чего вы смеётесь? Вообще-то тут трудно заблудиться, но вы, похоже, умудрились. Вон, гляньте, заводская труба. Видите? Вам – туда. Пойдёмте, я вас выведу.

– На чистую воду или на путь истинный?

– Да ну вас… – Девушка неожиданно смутилась.

Бросив грабли, она сняла с головы косынку и повязала её на груди, как пионерский галстук. Из-под косынки выпали две косички, и она стала походить на школьницу. Хотя, с учётом ярко выраженной груди, скорее на пионервожатую. Оперевшись на мою руку, она грациозно перепрыгнула через перелаз и оказался рядом. Она была невысокого роста. На вид – немного больше двадцати.

– Идёмте, – сказала она, и уверенно зашагала по улице.

– А вы здесь работаете, в музее? – спросил я, поравнявшись.

– Да, я тут работаю… Вообще-то, я учусь. А вы из Киева? – Она взглянула на меня с любопытством.

Я задумался, соображая, как бы ей попроще объяснить.

– Не совсем. Родился в Ленинграде, жил в Китеже. Но приехал сюда действительно из Киева. Вот такая сложная география.

– Это если сравнивать с моей, то сложная. А я родилась тут, в Переславле, и живу тут. И никуда отсюда не выезжала… Ну, кроме Киева, конечно. – Мне показалось, что в её голосе прозвучало сожаление.

– А мне ваш городок понравился. Нет, честно. А где вы учитесь, если не секрет?

– Не секрет, конечно, – кокетливо сказала она. – На истфаке, заочно. Последний год. А город у нас классный. Маленький, да удаленький. Исторический город. Город-музей…

– Я в курсе. – Вспомнив, сколько в этом городе музеев, я невольно улыбнулся. Солнце поднялось совсем высоко, но в тени деревьев, растущих по обе стороны живописной улочки, жара не так ощущалась.

– А вы что, давно сюда приехали?

– Вчера.

– А раньше бывали?

– Нет, я здесь впервые.

– То вы тогда не всё ещё, наверно, знаете. У нас тут даже море есть.

– Море?

– А что вы так удивляетесь? Море. Днепровское. И порт есть. Хотите, покажу?  Идёмте. – Она махнула рукой и быстро зашагала к забору. Я пошёл следом, любуясь её ладной фигуркой. Она с разбегу запрыгнула на бревно, лежащее вдоль забора, и оглянулась. – Залазьте.

С возвышенности открывался прекрасный пейзаж. С одной стороны было видно город с утопающими в зелени домами, церквушками и двумя девятиэтажками, кажущимися на фоне маленьких домиков небоскрёбами, а с другой стороны виднелась голубая полоска воды и два козловых подъёмных крана.

– Это и есть порт?

– Да, а там, за лесочком Днепр. Мы там купаемся. А в Неве вода холодная? – неожиданно спросила она.

Я стоял рядом с девушкой, невольно сравнивая её с Хеленкой, которая так же часто с любопытством заглядывала мне в глаза.

– В Неве? – переспросил я. – В Неве вода холодная. Мы обычно в заливе купаемся. Финский залив, знаете?

– Конечно, знаю, – уверенно сказала она. – Картина же есть такая «Ленин в Заливе»… – Заметив промелькнувшую на моём лице улыбку, она насторожилась. – Или то в Разливе?

– Да не всё ли равно? – махнул я рукой. Объяснять будущему историку разницу между Финским заливом и Сестрорецким Разливом мне показалось неуместным.

– А у нас свой залив есть. Украинский. И не меньше финского, между прочим. Кстати, там находится заводской яхт-клуб. Да-да. У нас даже яхт-клуб есть! Так что не думайте, что у нас тут дыра…

– А я и не думаю вовсе. А какого класса яхты?

– Яхты? Я точно не знаю, но они все классные. Даже катамаран есть. И доски с парусами…

– Отлично! – обрадовался я.

– Вы что, умеете на них плавать?

– Когда-то давно я занимался парусным спортом. А вы там бываете?

– Бываю. Иногда… – Она сделала загадочное лицо и снова кокетливо улыбнулась.

В этот момент в глубине дальнего подворья треснула ветка, и девушка испуганно озирнулась. Я быстро соскочил с бревна и помог девушке спуститься. Сделав страшные глаза, она прижала палец к губам и стала на цыпочках красться вдоль забора. Треск повторился, и девушка смело ринулась вперёд. Я едва за ней поспевал. Добежав до угла, мы увидели, как два человека, выскочив из-за дома, несутся через огород в сторону соседнего участка. Мы успели увидеть только их спины. Перемахнув в прыжке через невысокий заборчик, беглецы моментально скрылись в глубине сада.

– От же ж паразитюги! – Девушка гневно погрозила кулачком вслед злоумышленникам. – Весь мак покоцали. Я ж казала, що треба собаку заводити.

– Что они сделали с маком? – удивлённо переспросил я. – И что за паразиты?

– Покоцали… – Девушка посмотрела на меня с подозрением. – А вы точно на заводе работаете? – строго спросила она.

– Нет, пока не работаю. Иду устраиваться.

– Ясно… – немного смягчилась она. – Ну, идёмте дальше. Бежать за ними бесполезно. Но, кажется, я догадываюсь, кто это…

До конца улицы мы шли молча. На очередной развилке я обратил внимание на серое, каменное изваяние неопределённой формы. Камень возышался на невысоком   постаменте прямо на пересечении трёх дорог. Остановившись, я обошёл изваяние со всех сторон. С одной стороны камень напоминал огромное яйцо динозавра, а с другой – продолговатое лицо с высоким лбом, надбровными дугами и кривым, приплюснутым носом. С нашей стороны на его замшелой поверхности просматривалась какая-то руническая надпись.

– Как в русских народных сказках, – заметил я.

– Древнерусских, – уточнила девушка. – Это камень Алатырь, центр Вселенной, – таинственным голосом добавила она. – Считается, что через то место, где лежит камень Алатырь, проходит духовная ось Земли. Этот камень ещё называют пуповиной Мира. На нём сидел сам Стрибог или Перун.

– Как интересно… А что на нём написано?

– Когда Алатырь прилетел сюда из горнего мира, на его поверхности были высечены заповеди, которые послал людям создатель всего сущего Сварог. Они почти совсем стёрлись. Но когда-нибудь на этом месте вырастет огромное Дерево Мира, а из-под его корней потекут реки живой воды. Говорят, что Алатырь способен излечить любую болезнь. А ещё, всех, кто приходит к нему с чистыми помыслами, он наделяет богатырской силой и мудростью… – Заметив, как внимательно я её слушаю, девушка улыбнулась. – На самом деле никто не знает, что на нём было написано. А по-простому написано вон на той табличке: «Языческий каменный идол. Точный возраст неизвестен». Вам это действительно интересно? – Она снова наклонила голову и заглянула мне в глаза.

Я улыбнулся. Конечно же, мне это было очень интересно. Более того, я бы в свою очередь мог бы рассказать девушке много чего интересного о беломорском чипстоуне, о мраморном яйце геворкяновского гироскопа, о Зазеркалье. И Бог его знает, чем бы все эти рассказы закончились… Но здесь и сейчас у меня была совершенно другая задача. И цель была поставлена иная.

Мы вышли к старинным воротам и калитке из кованых металлических прутьев с острыми, как у копий, наконечниками. Рядом с воротами находился небольшой одноэтажный домик современной постройки.

– Это наша контора. Там бухгалтерия, касса и кабинет директора, – сообщила мне девушка. – А вам туда. – Она махнула в сторону булыжной мостовой, серой лентой исчезающей в глубине тенистой аллеи.

– Спасибо большое… как вас зовут?

– Галка. То есть, Галя.

– Очень приятно. Спасибо вам большое, Галя…

– А вас как зовут?

– Полуэкт. Это такое имя.

Она рассмеялась.

– Я догадалась, что это имя такое. А вы кем будете работать на заводе, Полуэкт, если не секрет, конечно?

– Не секрет, конечно, – улыбнулся я. – На заводе есть телефонная станция и я буду там работать связистом. Если возьмут, конечно.

– Ясненько… Ну… до свидания, Полуэкт, – сказала девушка, протягивая мне мягкую ладонь.

 

Я собирался уже было уходить, как дверь в контору открылась, и на пороге появился седовласый мужчина с шикарными усами. Вот это да! Такие усы можно было смело называть казацкими. C тех пор, как у меня стали появляться первые признаки растительности под носом, я старался отрастить именно такие густые, пушистые усы. Мне всегда казалось, что такие усы, как у этого мужчины, похожего на украинского Кобзаря, как у Владимира Мулявина, белорусского Песняра, как у Максима Горького, революционного Буревестника или как у Захария Сидоренко, нашего питерского Предиктора, и придают мужчине мудрости. Возможно, это не совсем так, но в любом случае полезность густых усов неоспорима – в них всегда можно спрятать любую усмешку, в том числе и мудрую. А в мои, дискретно растущие усы, увы, никакой усмешки не спрячешь…

– Галочка, это твой новый кавалер, или просто знакомый? – спросил «Кобзарь». Вот, пожалуйста, простой пример. Глядя на этого человека, никогда не скажешь, что он улыбается. Безусловно, по тону и по насмешливым, хитро прищуренным, глазам, совершенно ясно, что он иронизирует, но его шикарные усы надёжно скрывают доброжелательную улыбку.

– Шутите, Микола Гнатович? Ну какой ещё кавалер? – Галочка моментально зарумянилась. – Мы с ним только что познакомились… Это точприборовский телефонист, Полуэкт… Он приехал из Ленинграда и… Короче говоря, человек просто заблудился.

– Понимаю, понимаю, – сказал мужчина, поглядывая то на меня, то на Галочку.

– Это наш директор, – шепнула она и громко добавила, обращаясь к директору: – А у Прокторенчихи в огороде опять какие-то волоцюги мак коцали!

– А кто именно, не видала? – насторожился директор.

– Со спины не рассмотрела. – Галочка нахмурила бровки. – Они так деронули через огород, что чуть забор не снесли.

– Ну что ты будешь делать? – Директор вздохнул и развёл руками.

– Да гнать её в три шеи! – решительно сказала девушка. – Подставит она вас, Микола Гнатович.

– Прогоню, если ты мне приведёшь мне вместо неё работницу. – Директор нахмурился. – Где она сейчас, Галочка?

– На своём троне её не видно. Значит, сидит в дежурке на телефоне. Сбегать за ней?

– Не нужно, – махнул рукой директор, – сам попробую дозвониться. – Он исчез в конторе.

– Проблемы с кадрами? – сочувственно спросил я.

– Конечно, проблемы. На маленькую зарплату идти никто не хочет. А дежурить кому-то надо.

– А Прокторенчиху трудно уволить, потому что у её дочери связь с начальником милиции? – Мне захотелось удивить девушку своей осведомленностью, но я достиг совсем другого результата.

– А откуда вы знаете? – Девушка уставилась на меня, как на шпиона-диверсанта. Я не выдержал и рассмеялся.

– Мне одна… один человек по секрету рассказал.

– Наверно, Мыкытовна? – сразу догадалась Галка и тоже звонко рассмеялась. – По секрету всему свету? Это же наше местное Информбюро! Это же баба Параска и баба Палажка в одном обличии! А вы видели, какую «Прокторенчиху» она слепила? – Галка веселилась от души.

– Сварганила, – поправил я, улыбнувшись.

– Это она так сказала: сварганила?

Я кивнул.

– Ой, не могу! – Галка расхохоталась еще звонче. – Это я ей недавно про Сварога рассказывала. Я вычитала в одной умной книге, что слово сварганить означает сделать что-то материальное, сотворить. И что происходит это слово от имени языческого бога Сварога. Надо же, запомнила Мыкитовна!

– А что значит волоцюги? – спросил я. Галочка, наморщив лоб, задумалась.

– Как бы это вам объяснить? Волоцюга – это как бездельник, который волочится с места на место. Или мелкий воришка. Их сейчас развелось – ужас кошмарный! Как грязи в доме, за которым перестали ухаживать. А последнее время… – Округлив и без того большие глаза и перейдя на шёпот, она стала похожа на девочку, рассказывающую историю-страшилку. – Последнее время у нас появились наркоманы. Представляете? Они лазят по чужим огородам и коцают мак. Надрезают маковые головки бритвой и…

Вышел директор.

– Ну что, Микола Гнатович, дозвонились, или все-таки торохкотит?– спросила Галка, мгновенно превратившись во взрослую, серьёзную девушку. – Там у директора в телефоне что-то сломалось, – озабочено пояснила она мне. – Торохкотит.

Я не мог сдержать улыбки – Галка просто умиляла своей непосредственностью. Кроме того, слово «торохкотит» в её устах звучало как диагноз.

– Значит, вы точприборовский связист? – прищурившись, взглянул на меня директор.

– Никак нет, – по-военному ответил я. – Но иду туда с надеждой, что меня примут на работу.

– Ну, что ж, удачи вам, молодой человек. Когда устроитесь, заходите. По соседству, так сказать… А не возьмут – всё равно приходите. Нам нужны молодые кадры.

– Так я же не музейный работник. Я даже не историк, – рассмеялся я. – Я связист. Ну, и еще программист… – Слово «начинающий» я так не смог из себя выдавить.

– Микола Гнатович, а вы попросите Полуэкта, чтобы он починил вам телефон, – опустив глаза, неожиданно сказала девушка.

– А что с ним не так? – удивился директор. – Он ведь работал нормально?

– Работал нормально, пока не упал…

– Упал? Когда?

– Вчера… Совершенно случайно упал… Я его нечаянно уронила, – ещё больше потупившись, призналась девушка, – и теперь у него внутри что-то торохкотит…

– Или давайте так, Полуэкт, – директор быстро спрятал в усах промелькнувшую улыбку, – заходите к нам в гости. Мы с Галочкой покажем вам музей, а вы потом – если, конечно, это не слишком вас затруднит, посмотрите своим профессиональным взглядом, что это там так сильно торохкотит. Зовут меня Микола Гнатович Забилый. Заходите.

– Хорошо, Микола Гнатович. Зайду обязательно, – пообещал я.

Махнув на прощание рукой, я зашагал по мощенной булыжником дороге в совсем ещё неизведанный, полный тайн и новых дорожных развилок, сегмент Матрицы Возможных Событий.

54321
(0 votes. Average 0 of 5)

Отставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован.